Я хотел бы...

Я хотел бы родиться во всех странах,
быть беспаспортным, к панике бедного МИДа,
всеми рыбами быть во всех океанах
и собаками всеми на улицах мира.
Не хочу я склоняться ни перед какими богами,
не хочу я играть в православного хиппи,
но я хотел бы нырнуть глубоко-глубоко на Байкале,
ну а вынырнуть, фыркая, на Миссисипи.
Я хотел бы в моей ненаглядной проклятой вселенной
быть репейником сирым — не то что холеным левкоем.
Божьей тварью любой, хоть последней паршивой гиеной,
но тираном — ни в коем и кошкой тирана — ни в коем.
И хотел бы я быть человеком в любой ипостаси:
хоть под пыткой в тюрьме гватемальской,
хоть бездомным в трущобах Гонконга,
хоть скелетом живым в Бангладеше, хоть нищим юродивым в Лхасе,
хоть в Кейптауне негром, но не в ипостаси подонка.
Я хотел бы лежать под ножами всех в мире хирургов,
быть горбатым, слепым, испытать все болезни, все раны, уродства,
быть обрубком войны, подбирателем грязных окурков —
лишь бы внутрь не пролез подловатый микроб превосходства.
Не в элите хотел бы я быть, но, конечно, не в стаде трусливых,
не в овчарках при стаде, не в пастырях, стаду угодных,
и хотел бы я счастья, но лишь не за счет несчастливых,
и хотел бы свободы, но лишь не за счет несвободных.
Я хотел бы любить всех на свете женщин,
и хотел бы я женщиной быть — хоть однажды...
Мать-природа, мужчина тобой приуменьшен.
Почему материнства мужчине не дашь ты?
Если б торкнулось в нем, там, под сердцем, дитя беспричинно,
то, наверно, жесток так бы не был мужчина.
Всенасущным хотел бы я быть — ну, хоть чашкою риса в руках у вьетнамки наплаканной,
хоть головкою лука в тюремной бурде на Гаити,
хоть дешевым вином в траттории рабочей неапольской
и хоть крошечным тюбиком сыра на лунной орбите:
пусть бы съели меня, пусть бы выпили —
лишь бы польза была в моей гибели.
Я хотел бы всевременным быть, всю историю так огорошив,
чтоб она обалдела, как я с ней нахальствую:
распилить пугачевскую клетку в Россию проникшим Гаврошем,
привезти Нефертити на пущинской тройке в Михайловское.
Я хотел бы раз в сто увеличить пространство мгновенья:
чтобы в тот же момент я на Лене пил спирт с рыбаками,
целовался в Бейруте, плясал под тамтамы в Гвинее,
бастовал на «Рено», мяч гонял с пацанами на Копакабане.
Всеязыким хотел бы я быть, словно тайные воды под почвой.
Всепрофессийным сразу. И я бы добился,
чтоб один Евтушенко был просто поэт, а второй был подпольщик,
третий — в Беркли студент, а четвертый — чеканщик тбилисский.
Ну а пятый — учитель среди эскимосских детей на Аляске,
а шестой — молодой президент, где-то, скажем, хоть в Сьерра-Леоне,
а седьмой — еще только бы тряс погремушкой в коляске,
а десятый... а сотый... миллионный...
Быть собою мне мало — быть всеми мне дайте!
Каждой твари — и то, как ведется, по паре,
ну а бог, поскупись на копирку, меня в самиздате напечатал в единственном экземпляре.
но я богу все карты смешаю. Я бога запутаю!
Буду тысячелик до последнего самого дня,
чтоб гудела земля от меня, чтоб рехнулись компьютеры
на всемирной переписи меня.
Я хотел бы на всех баррикадах твоих, человечество, драться,
к Пиренеям прижаться, Сахарой насквозь пропылиться
и принять в себя веру людского великого братства,
а лицом своим сделать — всего человечества лица.
Но когда я умру — нашумевшим сибирским Вийоном,—
положите меня не в английскую, не в итальянскую землю —
в нашу русскую землю на тихом холме, на зеленом,
где впервые себя я почувствовал всеми.
1972

Евгений Евтушенко. Медленная любовь.
Домашняя библиотека поэзии.
Москва: Эксмо-пресс, Яуза, 1998.