Скрип шагов вдоль улиц белых, Огоньки вдали;
На стенах оледенелых Блещут хрустали.
От ресниц нависнул в очи Серебристый пух,
Тишина холодной ночи Занимает дух.

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали
Лучи у наших ног в гостиной без огней.
Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнею твоей.

Милой меня называл он вчера —
В зеркале точно себя я не вижу?!
Боже, зачем хороша так сестра,
Что перед ней я себя ненавижу!

Тихо вечер догорает, Горы золотя;
Знойный воздух холодает,- Спи, мое дитя!
Соловьи давно запели, Сумрак возвестя;
Струны робко зазвенели,- Спи, мое дитя!

Свеча нагорела. Портреты в тени. Сидишь прилежно и скромно ты.
Старушке зевнулось. По окнам огни Прошли в те дальние комнаты.
Никак комара не прогонишь ты прочь,— Поет и к свету все просится.
Взглянуть ты не смеешь на лунную ночь, Куда душа переносится.

Свеж и душист твой роскошный венок,
Всех в нем цветов благовония слышны,
Кудри твои так обильны и пышны,
Свеж и душист твой роскошный венок.

Сад весь в цвету, Вечер в огне,
Так освежительно-радостно мне! Вот я стою, Вот я иду,
Словно таинственной речи я жду. Эта заря; Эта весна
Так непостижна, зато так ясна! Счастья ли полн, Плачу ли я,

С какой я негою желанья
Одной звезды искал в ночи!
Как я любил ее мерцанье,
Ее алмазные лучи!

С гнезд замахали крикливые цапли,
С листьев скатились последние капли,
Солнце, с прозрачных сияя небес,
В тихих струях опрокинуло лес.

С бородою седою верховный я жрец,
На тебя возложу я душистый венец,
И нетленною солью горячих речей
Я осыплю невинную роскошь кудрей.