Словно строфы — недели и дни в Ленинграде,
мне заглавья запомнить хотя б: «Прибыл крымский мускат...» На исходе пучки виноградин, винный запах антоновок сытит октябрь.
Это строфы элегий, желтеющих в библиотеках,
опадающих с выступов перистых од: «Льды идут на Кронштадт, промерзают сибирские реки,

Вот ругань плавает, как жир,
пьяна и самовита.
Висят над нею этажи,
гудят под нею плиты,

Сейчас тебе всё кажется тобой:
и треугольный парус на заливе,
и стриж над пропастью, и стих чужой,
и след звезды, упавшей торопливо.

Сегодня вновь растрачено души
на сотни лет, на тьмы и тьмы ничтожеств...
Хотя бы часть ее в ночной тиши,
как пепел в горсть, собрать в стихи... И что же?

Белый город, синие заливы,
на высоких мачтах - огоньки...
Нет, я буду все-таки счастливой
многим неудачам вопреки.

1
В синем сапоге,
на одной ноге,
я стою пред комнаткой твоей...

Брожу по городу и ною
безвестной песенки напев...
Вот здесь простились мы с тобою,
здесь оглянулись, не стерпев.

1
Все, что пошлешь: нежданную беду,
свирепый искус, пламенное счастье,-
все вынесу и через все пройду.

Дарья Власьевна, соседка по квартире, сядем, побеседуем вдвоем.
Знаешь, будем говорить о мире, о желанном мире, о своем.
Вот мы прожили почти полгода, полтораста суток длится бой.
Тяжелы страдания народа ≈ наши, Дарья Власьевна, с тобой.

Мы по дымящимся следам
три дня бежали за врагами.
Последний город виден нам,
оберегаемый садами.