Ты будешь ждать, пока уснут,
окостенеют окна дома,
и бледных вишен тишину
нарушит голос мой знакомый.

1
Я не люблю за мной идущих следом по площадям и улицам.
Мой путь - мне кажется тогда - стремится к бедам:
Скорей дойти до дома как-нибудь.

...Третья зона, дачный полустанок,
у перрона - тихая сосна.
Дым, туман, струна звенит в тумане,
невидимкою звенит струна.

Есть у меня подкова, чтоб счастливой -
по всем велениям примет - была.
Ее на Херсонесе, на обрыве,
на стихшем поле боя я нашла.

И вот в послевоенной тишине
к себе прислушалась наедине...
. . . . . . . . . . . . . . . .
Какое сердце стало у меня,

Нет в стране такой далекой дали,
не найдешь такого уголка,
где бы не любили, где б не знали
ленинградского большевика.

Загорается сыр-бор
не от засухи — от слова.
Веселый разговор
в полуночи выходит снова:

Словно строфы — недели и дни в Ленинграде,
мне заглавья запомнить хотя б: «Прибыл крымский мускат...» На исходе пучки виноградин, винный запах антоновок сытит октябрь.
Это строфы элегий, желтеющих в библиотеках,
опадающих с выступов перистых од: «Льды идут на Кронштадт, промерзают сибирские реки,

Вот ругань плавает, как жир,
пьяна и самовита.
Висят над нею этажи,
гудят под нею плиты,

Сейчас тебе всё кажется тобой:
и треугольный парус на заливе,
и стриж над пропастью, и стих чужой,
и след звезды, упавшей торопливо.