Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,

Внук Тредьяковского [2] Клит гекзаметром песенки пишет,
Противу ямба, хорея злобой ужасною дышет;
Мера простая сия все портит, по мнению Клита,
Смысл затмевает стихов и жар охлаждает пиита.

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,
На утренней заре я видел нереиду.
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:
Над ясной влагою полубогиня грудь

Недавно я в часы свободы
Устав наездника читал
И даже ясно понимал
Его искусные доводы;

Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальный.

Не знаю где, но не у нас,
Достопочтенный лорд Мидас,
С душой посредственной и низкой,-
Чтоб не упасть дорогой склизкой,

Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох в сума; Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним Расстаться был не рад:

- Не видала ль, девица,
Коня моего?
- Я видала, видела
Коня твоего.

В неволе скучной увядает
Едва развитый жизни цвет,
Украдкой младость отлетает,
И след ее — печали след.

Напрасно я бегу к сионским высотам,
Грех алчный гонится за мною по пятам...
Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,
Голодный лев следит оленя бег пахучий.