Легок, светел, как блаженный
Олимпийский смех богов,
Многошумный, неизменный
Смех бесчисленных валов!

Страшней, чем горе, эта скука.
Где ты, последний терн венца,
Освобождающая мука
Давно желанного конца?

Кто тебя создал, о, Рим? Гений народной свободы! Если бы смертный навек выю под игом склонив,
В сердце своем потушил вечный огонь Прометея, Если бы в мире везде дух человеческий пал,-
Здесь возопили бы древнего Рима священные камни: "Смертный, бессмертен твой дух; равен богам человек!"

Отцы и дети, в играх шумных
Все истощили вы до дна,
Не берегли в пирах безумных
Вы драгоценного вина.

С усильем тяжким и бесплодным,
Я цепь любви хочу разбить.
О, если б вновь мне быть свободным.
О, если б мог я не любить!

Ни злом, ни враждою кровавой
Доныне затмить не могли
Мы неба чертог величавый
И прелесть цветущей земли.

Не утешай, оставь мою печаль
Нетронутой, великой и безгласной.
Обоим нам порой свободы жаль,
Но цепь любви порвать хотим напрасно.

...Потух мой гнев, безумный, детский гнев:
Всё время я себя обманывал напрасно:
Я вновь у ног твоих,— и радостный напев
Из груди просится так пламенно и страстно.

Над городом века неслышно протекли,
И царства рушились; но пеплом сохраненный,
Доныне он лежит, как труп непогребенный,
Среди безрадостной и выжженной земли.

По дебрям усталый брожу я в тоске, Рыдает печальная осень;
Но вот огонек засиял вдалеке Меж диких, нахмуренных сосен.
За ним я с надеждой кидаюсь во мрак, И сил мне последних не жалко:
Мне грезится комнатка, светлый очаг И милая Гретхен за прялкой;