Рыжими иголками Устлан косогор,
Сладко пахнет елками Жаркий летний бор.
Сядь на эту скользкую Золотую сушь
С песенкою польскою Про лесную глушь.

Вода за холодные серые дни в октябре
На отмелях спала — прозрачная стала и чистая.
В песке обнаженном оттиснулась лапка лучистая:
Рыбалка сидела на утренней ранней заре.

Гранитный крест меж сосен, на песчаном
Крутом кургане. Дальше — золотой
Горячий блеск: там море, там в стеклянном
Просторе вод — мир дивный и пустой...

Они глумятся над тобою,
Они, о родина, корят
Тебя твоею простотою,
Убогим видом черных хат...

Пустыня, грусть в степных просторах.
Синеют тучи. Скоро снег.
Леса на дальних косогорах,
Как желто-красный лисий мех.

Мир вам, в земле почившие!— За садом
Погост рабов, погост дворовых наших:
Две десятины пустоши, волнистой
От бугорков могильных. Ни креста,

Он сел в глуши, в шатре столетней ели. На яркий свет, сквозь ветви и сучки,
С безумным удивлением глядели Сверкающие золотом зрачки.
Я выстрелил. Он вздрогнул — и бесшумно Сорвался вниз, на мох корней витых.
Но и во мху блестят, глядят безумно Круги зрачков лучисто-золотых.

На задворках, за ригами Богатых мужиков,
Стоит оно, родимое, Одиннадцать веков.
Под шапкою лохматою — Дубинка-голова.
Крестом по ветру треплются Пустые рукава.

Нет, мертвые не умерли для нас! Есть старое шотландское преданье,
Что тени их, незримые для глаз, В полночный час к нам ходят на свиданье,
Что пыльных арф, висящих на стенах, Таинственно касаются их руки
И пробуждают в дремлющих струнах Печальные и сладостные звуки.

Поэт печальный и суровый,
Бедняк, задавленный нуждой,
Напрасно нищеты оковы
Порвать стремишься ты душой!