Ты не спрашивай, не распытывай, Умом-разумом не раскидывай: Как люблю тебя, почему люблю, И за что люблю, и надолго ли
Ты не спрашивай, не распытывай,
Умом-разумом не раскидывай:
Как люблю тебя, почему люблю,
И за что люблю, и надолго ли?
Ты клонишь лик, о нем упоминая, И до чела твоя восходит кровь - Не верь себе Сама того не зная, Ты любишь в нем лишь первую любовь
Ты клонишь лик, о нем упоминая,
И до чела твоя восходит кровь -
Не верь себе! Сама того не зная,
Ты любишь в нем лишь первую любовь;
Ты знаешь, я люблю там, за лазурным сводом, Ряд жизней мысленно отыскивать иных, И, путь свершая мой, с улыбкой мимоходом Смотрю на прах забот и горестей земных.
Ты знаешь, я люблю там, за лазурным сводом,
Ряд жизней мысленно отыскивать иных,
И, путь свершая мой, с улыбкой мимоходом
Смотрю на прах забот и горестей земных.
Ты знаешь край, где все обильем дышит, Где реки льются чище серебра, Где ветерок степной ковыль колышет, В вишневых рощах тонут хутора,
Ты знаешь край, где все обильем дышит,
Где реки льются чище серебра,
Где ветерок степной ковыль колышет,
В вишневых рощах тонут хутора,
Ты жертва жизненных тревог, И нет в тебе сопротивленья, Ты, как оторванный листок, Плывешь без воли по теченью
Ты жертва жизненных тревог,
И нет в тебе сопротивленья,
Ты, как оторванный листок,
Плывешь без воли по теченью;
Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель Вечно носились они над землею, незримые оку. Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного Зевса Фидий ли выдумал это чело, эту львиную гриву,
Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель!
Вечно носились они над землею, незримые оку.
Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного Зевса!
Фидий ли выдумал это чело, эту львиную гриву,
Трещат барабаны, и трубы гремят, Мой милый в доспехе ведет свой отряд, Готовится к бою, командует строю, Как сильно забилось вдруг сердце мое.
Трещат барабаны, и трубы гремят,
Мой милый в доспехе ведет свой отряд,
Готовится к бою, командует строю,
Как сильно забилось вдруг сердце мое.
То было раннею весной, Трава едва всходила, Ручьи текли, не парил зной, И зелень рощ сквозила Труба пастушья поутру Еще не пела звонко, И в завитках еще в бору Был папоротник тонкий.
То было раннею весной, Трава едва всходила,
Ручьи текли, не парил зной, И зелень рощ сквозила;
Труба пастушья поутру Еще не пела звонко,
И в завитках еще в бору Был папоротник тонкий.
Темнота и туман застилают мне путь, Ночь на землю всё гуще ложится, Но я верю, я знаю: живет где-нибудь, Где-нибудь да живет царь-девица Как достичь до нее  не ищи, не гадай, Тут расчет никакой не поможет, Ни догадка, ни ум, но безумье в тот край, Но удача принесть тебя может
Темнота и туман застилают мне путь, Ночь на землю всё гуще ложится,
Но я верю, я знаю: живет где-нибудь, Где-нибудь да живет царь-девица!
Как достичь до нее — не ищи, не гадай, Тут расчет никакой не поможет,
Ни догадка, ни ум, но безумье в тот край, Но удача принесть тебя может!
Тебя так любят все Один твой тихий вид Всех делает добрей и с жизнию мирит. Но ты грустна в тебе есть скрытое мученье, В душе твоей звучит какой-то приговор
Тебя так любят все! Один твой тихий вид
Всех делает добрей и с жизнию мирит.
Но ты грустна; в тебе есть скрытое мученье,
В душе твоей звучит какой-то приговор;