Милый друг, иль ты не видишь,
Что всё видимое нами -
Только отблеск, только тени
От незримого очами?

Жертва злого лон-тенниса,
К молодым ты не тянися!
Вот костыль и вот скамейка,
Успокоиться сумей-ка!

Лишь забудешься днем иль проснешься в полночи — Кто-то здесь... Мы вдвоем,—
Прямо в душу глядят лучезарные очи Темной ночью и днем.
Тает лед, расплываются хмурые тучи, Расцветают цветы...
И в прозрачной тиши неподвижных созвучий Отражаешься ты.

Лишь год назад — с мучительной тоскою,
С тоской безумною тебя я покидал,
И мнилось мне — навеки я с тобою
И жизнь, и свет, и счастье потерял.

Когда в свою сухую ниву
Я семя истины приял,
Оно взошло — и торопливо
Я жатву первую собрал.

Какой тяжелый сон! В толпе немых видений, Теснящихся и реющих кругом,
Напрасно я ищу той благодатной тени, Что тронула меня своим крылом.
Но только уступлю напору злых сомнений, Глухой тоской и ужасом объят,—
Вновь чую над собой крыло незримой тени, Ее слова по-прежнему звучат.

Как в чистой лазури затихшего моря Вся слава небес отражается,
Так в свете от страсти свободного духа Нам вечное благо является.
Но глубь недвижимая в мощном просторе Все та же, что в бурном волнении,—
Могучий и ясный в свободном покое, Дух тот же и в страстном хотении.

Во-первых, объявлю вам, друг прелестный,
Что вот теперь уж более ста лет,
Как людям образованным известно,
Что времени с пространством вовсе нет;

«Семя жены сотрет главу змия». (Бытия, III) «Сотворил Мне величие Сильный, и свято имя его». (Еван. Луки, I) «И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, на главе ее венец из двенадцати звезд». (Апокал., XII)
Одно, навек одно! Пускай в уснувшем храме
Во мраке адский блеск и гром средь тишины,—
Пусть пало всё кругом,— одно не дрогнет знамя,

Земля-владычица! К тебе чело склонил я,
И сквозь покров благоуханный твой
Родного сердца пламень ощутил я,
Услышал трепет жизни мировой.