Толстой молчит! — неужто пьян?
Неужто вновь закуролесил?
Нет, мой любезный грубиян
Туза бы Дризену отвесил.

Ярмарка! В Симбирске ярмарка.
Почище Гамбурга! Держи карман!
Шарманки шамкают, и шали шаркают,
и глотки гаркают: «К нам! К нам!»

Я шатаюсь в толкучке столичной
над веселой апрельской водой,
возмутительно нелогичный,
непростительно молодой.

Я хотел бы родиться во всех странах,
быть беспаспортным, к панике бедного МИДа,
всеми рыбами быть во всех океанах
и собаками всеми на улицах мира.

Я у рудничной чайной,
у косого плетня,
молодой и отчаянный,
расседлаю коня.

Я только внешне, только внешне
по этой пристани хожу
и желтоватые черешни
бросаю в воду и гляжу.

Я товарища хороню.
Эту тайну я хмуро храню.
Для других он еще живой.
Для других он еще с женой,

Я сибирской породы.
Ел я хлеб с черемшой
и мальчишкой паромы
тянул, как большой.

Я разлюбил тебя... Банальная развязка.
Банальная, как жизнь, банальная, как смерть.
Я оборву струну жестокого романса,
гитару пополам — к чему ломать комедь!

Я кошелек. Лежу я на дороге.
Лежу один посередине дня.
Я вам не виден, люди. Ваши ноги
идут по мне и около меня.